скачать текст

Б. Брехт

«Будущее принадлежит мне»

1        2        3
Кулисы

Жена,  Старая рабочая - (3 кулиса)
Муж,  Шарфюрер,  Мужчина - (2 кулиса)
Отец,  1 Штурмовик - (1 кулиса)
Мать,  Хозяйка Мясной (2 кулиса)
Старуха,  Молодая рабочая  (3 кулиса)
Невестка,  Диктор (1 кулиса)
Мать девочки, Хозяйка Молочной (1 кулиса)
Дочь  (1 кулиса)
1 Женщина,  Крестьянка  (2 кулиса)
Сын,  Юноша (3 кулиса)
Пширер,  Крестьянин (1 кулиса)
Первый ребенок (2 кулиса)
Второй ребенок (3 кулиса)
Горничная - (3 кулиса)
Третий ребенок - (2 кулиса)
Пропаганда - (2 кулиса)

Песня. Выход актеров.

ЖЕНА: - Песню, которую мы слышим, поет молодой человек в фильме Боба Фосса «Кабаре».
МАТЬ: - Действие фильма происходит в Берлине времен Третьей империи или Третьего Рейха.
ГОРНИЧНАЯ: - В самом  начале прихода к власти Гитлера.
СЫН: - Слова этой песни можно перевести так – «Будущее принадлежит мне!»
ЖЕНЩИНА: -  Это прекрасные слова.
КРЕСТЬЯНИН: - Мы все разные.
НЕВЕСТКА: - У нас разное происхождение.
КРЕСТЬЯНКА: - Разные взгляды.
2 РЕБЕНОК: - И разная вера.
КРЕСТЬЯНИН: - У меня еврейские корни.
МАТЬ: - Я белоруска.
1 РЕБЕНОК: - Я украинка.
ЖЕНА: - У меня армянские (азиатские) корни.
ЖЕНЩИНА: - У меня - польские.
МУЖ: - Каждый из нас хочет прожить свою жизнь достойно.
ДЕВОЧКА: - Мы верим в чистую совесть.
ОТЕЦ: - Мы верим в идеалы брака и семьи.
НЕВЕСТКА: - У нас разные интересы.
1 РЕБЕНОК: - Мы умеем дружить.
ЖЕНА: - Мы хотим влюбляться и быть любимыми.
МАТЬ: - Мы хотим мирного неба над головой.
ДЕВОЧКА: - Мы можем быть счастливы в нашем Завтра.
ВСЕ АКТЕРЫ: - Ведь будущее принадлежит мне?

Пропаганда кладет в центре на пол красный платок. Актеры расступаются.

ПРОПАГАНДА
Идут предатели. Эти
Теперь у всех на примете.
Соседей топили они.
Не спится домашним шпионам!
Им звоном грозят похоронным
Грядущие дни.

Перестановка стульев. Пропаганда в центре держит платок в руках.
1 квартира – Женщина и Девочка; 2 квартира – Отец, Мать, Сын; 3 квартира – Крестьянин и Крестьянка, 1 ребенок, 2 ребенок; 4 квартира – Старуха, Невестка, 3 ребенок; 5 Квартира – Муж и Жена, Горничная

ЖЕНА: - Спустились?
ОТЕЦ: - Нет еще.
СТАРУХА: - Перила обломали.
ЖЕНЩИНА: - Когда его вытаскивали из квартиры, он был уже без памяти.
МУЖ: - Я ведь только сказал, что заграницу не мы ловили.
НЕВЕСТКА: - Вы сказали не только это.
МУЖ: - Больше я ничего не говорил.
КРЕСТЬЯНИН (берет в руки платок):- Что ты на меня смотришь?
КРЕСТЬЯНКА: - Не говорил, так  не  говорил,  значит, все в порядке.
МАТЬ (берет в руки платок): - Вот и я так думаю.
СЫН: -  А почему вы не пойдете в участок и не скажете, что  никаких  у них гостей в субботу не было?
ОТЕЦ: - Не стану я ходить в участок.
ЖЕНА (берет в руки платок): - Это звери, а не люди.
ДЕВОЧКА: - Смотрите, что из него сделали.
СТАРУХА: - Поделом ему. Не надо совать нос в политику.
1 РЕБЕНОК: - Жалко только, что куртку на  нем  разорвали.
КРЕСТЬЯНКА: - Все  мы  -  люди небогатые.
ЖЕНЩИНА: - До куртки ли теперь.
ПРОПАГАНДА: -  А все-таки жалко, что ее разорвали.
Пропаганда идет к заднику, приносит чемодан, повязывает на ручку красный платок, передает его Жене-еврейке.

ПРОПАГАНДА
Идут на еврейках женатые,
Изменники расы завзятые.
Их скрестят с арийками тут,
Блондинкой заменят брюнетку,
И, словно в брачную клетку,
Насильно в расу вернут.

Все актеры расходятся за задник. Жена на полу, рядом чемодан.

ЖЕНА: - Так вот, Фриц, я уезжаю. Пожалуй, мне следовало  давно уже  это  сделать,  ты  не  сердись,  что я не могла  решиться,   но...  Фриц, не надо  удерживать  меня, мне нельзя оставаться... Ясно же, что я погублю тебя. Я знаю, ты не трус, полиции ты не боишься, но есть вещи  пострашнее. Они  не  отправят тебя  в концлагерь, но не сегодня-завтра закроют перед тобой двери  клиники. Ты ничего не скажешь, но ты заболеешь. Не хочу я, чтобы ты тут сидел без  дела, перелистывал журналы. Я уезжаю из чистого эгоизма, только и всего.  Молчи... Не говори, что ты не изменился,  - это неправда! На прошлой неделе ты вполне объективно  заметил,  что  процент евреев среди ученых не так-то уж велик. Я  последнее  время часто вспоминаю: как много лет назад ты сказал  мне,  что  существуют  очень ценные люди и менее ценные и что одним дают инсулин при диабете, а другим не дают. А я-то, дура, согласилась с этим. Теперь они сортируют людей по новому признаку, и теперь я в числе неполноценных? (Пытается обратиться к его человечности, на коленях перед ним). Фриц, все можно вынести, кроме одного: неужели в последний  час  мы не взглянем честно друг другу в глаза? Нельзя,  чтобы  они  этого  добились, Фриц. Они сами лгут и хотят всех принудить ко лжи. Я  не хочу дождаться того дня, когда ТЫ скажешь мне:  уезжай. (Крепко обнимает, потом опускает на пол, отходит). Почему я должна со  всем соглашаться? Что плохого в форме  моего  носа,  в  цвете  моих  волос?  (К нему и всему залу). Что вы за люди? Вам внушают, что вы завоюете мир, но вам не разрешают иметь жену  по  своему выбору. Вы чудовища или подлизы чудовищ! У стен есть уши,  да?  Так  вы  же молчите! Одни подслушивают, другие молчат.
Отходит в центр сцены, звучит музыка.
Вот белье, такое  нарядное. Оно  мне  понадобится. В той стране, куда я  попаду,  это  не  должно повториться. Человек, за которого я выйду, должен иметь право держать меня при себе.  И пожалуйста, не говори, что ты будешь высылать мне деньги, и не делай вид, что это на какой-нибудь  месяц.  И не будем  называть  это  несчастьем. Будем называть это позором!
Муж стоит сзади нее.
МУЖ. Ты что это? Порядок наводишь?
ЖЕНА. Нет.
МУЖ. Зачем ты укладываешь вещи?
ЖЕНА. Хочу уехать.
МУЖ. Что случилось?
ЖЕНА. Мы же как-то говорили, что мне  следовало  бы  на  время  уехать. Здесь ведь теперь не слишком приятно.
МУЖ. Какие глупости!
ЖЕНА. (Поворачивается к нему с надеждой). Так что же, оставаться мне?
МУЖ. А ты куда, собственно, думаешь поехать?
ЖЕНА. В Амстердам.
МУЖ. Но ведь у тебя там никого нет.
ЖЕНА. Никого.
МУЖ. Почему же ты не хочешь остаться? Во всяком случае, из-за меня тебе незачем уезжать. Ты знаешь, что я ничуть к тебе  не  переменился.  Ты  это  знаешь, Юдифь?
ЖЕНА. Да.
Музыка. Он подходит к жене, забирает у нее чемодан, прижимает ее к себе. Затем отстраняет, возвращает ей чемодан, поворачивает ее лицом к двери, сам отходит в противоположный угол.
МУЖ. Может быть, это не  так  уж  глупо.  Тебе  нужно  подышать  свежим воздухом. Я приеду за тобой.  Да и вообще - долго здесь так продолжаться не может. Все это кончится. В  конце  концов,  им придется ослабить нажим на нас, интеллигентов. Ты когда хочешь ехать?
ЖЕНА. В девять пятнадцать.
МУЖ. Черт  возьми,  не  могу  же  я допустить, чтобы моя жена жила на десять марок в  месяц! На душе у меня просто отвратительно.
ЖЕНА. Гертруде я звонила. Она будет присматривать за тобой.
МУЖ. Совершенно излишне. В конце концов, это всего лишь на какой-нибудь месяц!

Музыка громче. Из центра выходит Диктор, уводит Мужа. Остальные танцуют. Пропаганда подходит к Жене-еврейке, забирает платок. Ставит в центр стул – «окно».  Музыка останавливаются, все замирают в танце.

ПРОПАГАНДА
Стремятся прелестные детки
Служить и карать в контрразведке,
Доносит каждый юнец,
Болтают ли мама и папа?
Вот мама и папа - в гестапо,
И маме и папе конец?

Телефонный звонок. Все актеры уходят. Мать, Отец, Сын и Горничная переставляют стулья.

ГОРНИЧНАЯ. Фрау Климбч с мужем спрашивают, дома ли господа?
ОТЕЦ. Нет.
ГОРНИЧНАЯ выходит.
МАТЬ. Ты должен был сам подойти к телефону.  Они  ведь  знают,  что  мы никуда не могли уйти.
ОТЕЦ. Почему это мы никуда не могли уйти?
МАТЬ. Потому что идет дождь.
ОТЕЦ. Это еще не причина.
МАТЬ. Да и куда бы мы могли пойти? Если бы хоть дождя не было.
ОТЕЦ. А куда бы мы пошли, если бы дождя не было?
МАТЬ. Неприятно, что мы сторонимся  их  теперь,  когда  все  начали  их сторониться.
ОТЕЦ. Мы их не сторонимся. Этот Климбч надоел мне до смерти.
МАТЬ. Прежде ты этого не говорил.
ОТЕЦ. Ты хочешь сказать, что я трус? Так позвони им и скажи, что мы вернулись из-за дождя.
Сын подходит к радио, звучит бравурный марш.
МАТЬ. Может быть, спросить Лемке, не  зайдут  ли они?
ОТЕЦ. Чтобы они опять доказывали нам, что  мы  с недостаточным рвением относимся к противовоздушной обороне?
МАТЬ. Клаус Генрих, отойди от радио!
ОТЕЦ. Нечего сказать, удовольствие жить в стране, где дождь - это целое несчастье!
МАТЬ. По-твоему, очень умно говорить вслух такие вещи?
ОТЕЦ. У себя, в моих четырех стенах, я могу говорить, что мне  угодно.  Я не позволю…
Проходка  ГОРНИЧНОЙ.
Неужели   нельзя  обойтись  без  служанки,  у  которой  отец  -  квартальный наблюдатель?
МАТЬ. Об этом мы, кажется, уже достаточно говорили. В конце  концов,  ты сказал, что это имеет свои преимущества. (Входит Горничная). Больше ничего не нужно, Эрна, можете идти.
ГОРНИЧНАЯ. Большое спасибо, мадам.
МАЛЬЧИК (отрываясь от газеты). Все евреи так делают, папа?
ОТЕЦ. Что делают?
МАЛЬЧИК. Что здесь написано.
ОТЕЦ. Что ты читаешь? (Вырывает у него газету из рук.)
МАЛЬЧИК. Наш группенфюрер сказал нам - можете читать все, что  пишут  в этой газете.
ОТЕЦ. Группенфюрер мне не указ.  Что тебе  можно  и  чего  тебе  нельзя читать, решаю я.
МАТЬ. Вот десять пфеннигов, Клаус Генрих, поди, купи себе что-нибудь.
МАЛЬЧИК. Да ведь дождь идет.
ОТЕЦ. Если такие мерзости печатаются во всех  газетах,  то  я  не  стану читать ни одной.
МАТЬ. Собственно, не так плохо, что они наводят чистоту.
ОТЕЦ.  Чистоту! У них, в Коричневом доме, как будто все вполне чисто!
МАТЬ. Ты сегодня все время нервничаешь. Что-нибудь случилось в школе?
ОТЕЦ.  Пожалуйста, не  тверди  постоянно, что я нервничаю, именно от этого я и начинаю нервничать.
МАТЬ. Почему мы вечно спорим, Карл? Прежде...
ОТЕЦ. Этого только я и ждал! "Прежде"! Ни прежде, ни теперь я не желаю, чтобы кто-нибудь отравлял воображение моего сына! (Резко выключает радио, демонстративно усаживается читать газету).
МАТЬ. Кстати, где он?
ОТЕЦ. Откуда мне знать?
МАТЬ. Ты видел, как он ушел?
ОТЕЦ. Нет.
МАТЬ. Не  понимаю,  куда  он  мог  деться. Клаус  Генрих! (Кричит в комнату сына, отцу испугано). Он действительно ушел!
ОТЕЦ. Почему бы ему и не уйти?
МАТЬ. Что мы, собственно, говорили? Ты так не сдержан последнее время. Что, если он начнет болтать? Ты  ведь  знаешь,  что  им вколачивают в голову в Гитлерюгент. От  них  же  прямо требуют,  чтобы  они доносили обо всем.
ОТЕЦ. Глупости.
МАТЬ. Хотела бы я знать, что он успел услышать.
ОТЕЦ. Все это совершеннейший вздор!  (Встает, сам начинает волноваться).
МАТЬ. Странно, что он, не сказав ни слова, просто взял и ушел.
ОТЕЦ. Может быть, он пошел к товарищу?
МАТЬ.  Тогда  он  у  Муммерманов.  Я  сейчас  спрошу. (Идет к окну).
ОТЕЦ. Уверен, что это ложная тревога.
МАТЬ (в окно). Добрый  день,  фрау  Муммерман. Скажите, Клаус Генрих у вас?.. (Отцу, обернувшись). Нет?.. Не понимаю, куда он пропал...  Вы  не знаете, фрау Муммерман, комитет Гитлерюгент открыт по воскресеньям?..  Да?.. Большое спасибо, я сейчас позвоню туда.
Оба некоторое время стоят молча.
ОТЕЦ. Что он, собственно, мог слышать?
МАТЬ. Ты говорил про газету, и  про  Коричневый  дом  -  что  было  уже совершенно лишнее. Ты ведь знаешь, какой он истинный немец.
ОТЕЦ. А что я такого сказал про Коричневый дом?
МАТЬ. Неужели ты не помнишь? Что там не все чисто.
ОТЕЦ (начинает бравировать). Но это ведь нельзя истолковать как враждебный выпад. Не все чисто, или, как я сказал в более мягкой форме,  не  все  вполне  чисто  -  что  уже составляет разницу, и притом довольно существенную, -  это  скорее  шутливое замечание в народном духе, так сказать, в стиле обыденной разговорной  речи. (Торжествующе усаживается на стуле). Я сказал как будто! А не наверно!
МАТЬ. Со мной тебе незачем так разговаривать.
ОТЕЦ (обвиняя ее). Ну, знаешь, как сказать. Мне ведь совершенно неизвестно,  где  и  с кем ты болтаешь о том, что может иной раз вырваться  сгоряча  у  себя  дома.
МАТЬ. Я не  могу  вспомнить,  когда  именно  ты  сказал,  что  в гитлеровской Германии жить нельзя.
ОТЕЦ. Я вообще ничего подобного не говорил. Гитлеровская Германия - выражение не из моего лексикона.
МАТЬ. И про квартального наблюдателя, и что в газетах сплошное вранье… А фюрер всегда повторяет, что молодежь  Германии - это ее будущее! (Как доказательство – включает радио, снова бравурный марш).
ОТЕЦ (садится на пол, обреченно). У нашего сына мстительный характер.
МАТЬ. За что же он стал бы мстить?
ОТЕЦ. А кто его знает, всегда найдется что-нибудь. Может  быть,  за  то, что я отнял у него лягушку.
МАТЬ.А зачем ты ее отнял?
ОТЕЦ. Потому что он не ловил для нее мух. Он морил ее голодом.
МАТЬ. У него действительно слишком много других дел.
ОТЕЦ. Лягушке от этого не легче.
МАТЬ. А сейчас я дала  ему десять пфеннигов.
ОТЕЦ. Они сейчас же заявят, что мы  пытались  его  подкупить,  чтобы  он держал язык за зубами.
МАТЬ. Как ты думаешь, что они могут с тобой сделать?
ОТЕЦ (вскакивает). Да  все!  Разве  существуют  для  них  границы?  (Резко выключает радио).
МАТЬ. Но ведь ты ни в чем не замешан?
ОТЕЦ.  Каждый  в  чем-нибудь  да  замешан.  Все  под  подозрением. 
МАТЬ. Карл, мы не можем сейчас тратить время на эти разговоры. Нам надо условиться обо всем, и притом немедленно. (Насильно усаживает отца).  Что вообще  ты  сказал  мальчику: почитай лучше газету, так как ты держишься  того  взгляда, что молодежь в Третьей империи должна открытыми глазами смотреть на то,  что происходит вокруг…
ОТЕЦ (не слушая, вырывается). Все это ничуть не поможет.
МАТЬ. Карл, только не падай духом! Надо быть твердым, как фюрер  всегда нам...
Телефонный звонок.
ОТЕЦ. Телефон!
МАТЬ. Подойти?
ОТЕЦ. Не знаю.
МАТЬ. Кто это может быть?
ОТЕЦ. Подожди немного. (Телефон замолкает). Если позвонят еще раз, тогда подойдешь.
Ждут. Звонок не повторяется.
ОТЕЦ. Это же не жизнь!
МАТЬ. Карл!
ОТЕЦ. Иуду ты родила мне! Сидит за столом, прихлебывает суп, которым  мы же его кормим, и караулит каждое слово, которое произносят  его  родители... Шпион!
МАТЬ. Как, по-твоему, нужно как-то приготовиться?
ОТЕЦ. Может быть, надеть мой Железный крест?
МАТЬ. Это обязательно, Карл!
Оба бегут в комнаты.
Но в школе у тебя ведь все в порядке?
ОТЕЦ. Откуда мне знать! Я готов преподавать все, что они хотят.  Но  что именно они хотят? Если бы я знал! Они бы еще помедленней выпускали новые  учебники! 
МАТЬ. А не повесить ли портрет Гитлера  над  твоим  письменным столом? Так будет лучше.
ОТЕЦ. Да, ты права. (Хватает стул). Но  если  мальчик  скажет,  что  мы  нарочно  перевесили  портрет, это будет указывать, что мы чувствуем за собой вину.
Музыка за дверью. Оба прислушиваются.
Кажется, дверь скрипнула?
МАТЬ. Я ничего не слышала.
ОТЕЦ. А я говорю - скрипнула!
МАТЬ. Карл! (Обнимает его)
ОТЕЦ. Собери мне немного белья.
Оба смотрят на дверь, входит Мальчик. Пауза.
МАЛЬЧИК. Что это с вами?
МАТЬ. Где ты был?
ОТЕЦ. Ты только конфеты купил?
МАЛЬЧИК. А что же еще? Ясно.

Мальчик поднимает вверх газету.
Из центра выходит Пропаганда, встает напротив Отца и Матери. В центре – 1,2,3 ребенок и Девочка. Родители уходят. Пропаганда выводит вперед Девочку (выходит сразу с книгой),  повязывает платок ей как пояс.

ПРОПАГАНДА
Идут сироты и вдовы.
Приманки для них готовы:
Роскошная жизнь впереди.
А нынче - все хуже и хуже,
Затягивай пояс потуже
И жди, и жди, и жди.

Пропаганда подталкивает детей вперед, перестановка, Девочка кладет центральный стул, садится. Дети уходят по знаку Пропаганды, Мать выжимает белье и развешивает его на стульях. Дочка читает книгу на авансцене.

Дочка. Мама, дашь мне два пфеннига?
Мать. Для Гитлерюгент?
Дочка. Да.
Мать. Нету у меня лишних денег.
Девочка садится, откладывает книгу.
Дочка. Если я не буду вносить два пфеннига в неделю, меня  не  отправят летом в деревню. А учительница говорит - Гитлер хочет, чтобы город и деревня лучше познакомились. Чтоб городские жители сблизились с крестьянами.  Только для этого нужно вносить два пфеннига.
Мать. Уж постараюсь как-нибудь выкроить.
Дочка. Вот это здорово. А я тебе помогу развешивать белье. (Встает, подбегает к матери, берут большую простыню, выжимают его вдвоем). Правда, мама, в деревне хорошо?  Ешь  сколько  хочешь.  А  то  учительница  на  гимнастике сказала, что у меня от картошки раздутый живот.
Мать. Нет у тебя никакого живота! (Забирает белье).
Дочка. Да, теперь-то нет. А в прошлом году был. Ну, правда, не очень. (Поднимает рубашку, оголяет живот, рассматривает себя).
Мать. Может, я как-нибудь достану требухи.
Одергивает рубашку вниз, отвязывает платок, бросает его на стул.
Дочка. Мне-то хоть дают булочку в школе. А тебе ничего не  дают.  Берта говорила, когда она была в деревне, там давали хлеб с гусиным салом. А когда и мясо. Правда, здорово?
Мать. Еще бы.
Дочка. И воздух там хороший.
Мать. Ну работать ей, верно, тоже пришлось?
Дочка. Понятно. Зато уж и кормили. Только она говорит, хозяин ужасно  к ней приставал. 
Мать. Как приставал? (Замирает, вслушивается).
Дочка. Да ну так - просто прохода ей не давал.
Мать. А-а.
Дочка. Ну Берта была больше меня. На целый год старше. (Встает на стул ногами, изображая «взрослую» Берту)
Мать. Делай уроки!

Мать дает ей книгу, оттуда выпадает фото. Пауза. Дочка отбирает фото, садится на авансцене спиной к матери, лицом к чему-то невидимому как икона, и разговаривает как будто с ней, а не с матерью.

Дочка. Можно мне не надевать старые черные башмаки, те, пожертвованные.
Мать. Пока незачем. У тебя ведь еще есть другие.
Дочка. Да они продырявились.
Мать. Вот видишь, и погода сырая.
Дочка. Я заложу дыру бумагой. Не протечет. Мать. Нет, протечет. Раз они прохудились, надо набить подметки.
Дочка. Да ведь это очень дорого.
Мать. А чем тебе не нравятся те, пожертвованные?
Дочка. Терпеть их не могу.
Мать. Потому что они с длинными носами?
Дочка. Видишь, ты сама говоришь!
Мать. Ну они немножко старомодные.
Дочка. И мне надо их носить?
Мать. Не носи, раз ты их терпеть не можешь.
Девочка оборачивается к матери.
Дочка. Но я ведь не кокетка, правда?
Мать. Нет, просто ты становишься старше.
Дочка (уверенно, встает). Тогда ты дашь мне два пфеннига, мама! Чтобы поехать в деревню.
Мать. Нет у меня на это денег!

Из центра выходит пропаганда, за ней Отец и Мать, Крестьянин, Крестьянка, Муж, Диктор. Девочка и Мать убегают. Перестановка стульев, Мать уносит реквизит, переставляет 1 стул для Пропаганды.
В центре Диктор, Пропаганда повязывает ей красный шарф, садится на стул наблюдать.

ПРОПАГАНДА
Вот Геббельса сброд зловонный!
Рабочим суют микрофоны
Для лживой болтовни,
И тут же бесправным страдальцам
Грозят указательным пальцем,
Чтоб не стонали они.

Все персонажи из центра, шторы полураскрыты. Аплодисменты.

Диктор. И  вот  мы  стоим среди бодро работающих соотечественников, готовых дать нашей  дорогой  Родине  все,  в  чем  она  нуждается. Сегодня мы находимся на ткацкой фабрике. И  хотя работа эта тяжелая и напряжен каждый мускул, все же мы видим  вокруг  только радостные и довольные лица. Но дадим слово нашим соотечественникам. (Аплодисменты.) Вы ведь уже двадцать один год на производстве, госпожа...
Старая. Зедельмайер.
Диктор. Госпожа Зедельмайер. Так вот  скажите,  госпожа  Зедельмайер, отчего мы видим здесь только радостные и беззаботные лица?
Старая. Да ведь они только и  знают что позубоскалить.
Диктор. Так. И работать легче под веселые   шутки. Раньше было иначе, верно?
Старая. Да-да.
Диктор. В прежние времена рабочим было не до смеху, хотите вы  сказать. Тогда говорили: ради чего мы работаем?
Старая. Да-да, кое-кто так говорит.
Диктор. Что? Ах да, вы имеете в виду  всяких  нытиков,  которые  всегда найдутся, хотя их становится все меньше с тех пор, как  нашей великой Родиной стала править твердая рука. (Аплодисменты, замена Старой Рабочей на Молодую). Ведь и вы так  думаете, фрейлейн...
Молодая. Шмидт.
Диктор.  Фрейлейн  Шмидт.  На  каком  из  наших  стальных  гигантов  вы работаете?
Работница. И  потом  работа  по украшению рабочего помещения, которая доставляет  нам  большую радость. На добровольные пожертвования мы приобрели портрет  фюрера,  и  мы  этим  очень гордимся. А также геранью в  горшках,  которая  своими  волшебными  красками оживляет серые тона рабочего помещения, - предложение господина директора!
Диктор. И многое другое, наверно, изменилось у вас на производстве с  тех  пор,  как изменились судьбы Германии? (Подсказывает). Умывальные!
Молодая. Умывальные - эта мысль принадлежит лично господину директору,  за  что  мы  ему  искренне  благодарны.  Желающие  могут  мыться  в прекрасных умывальных, когда не очень много народу и нет давки.
Диктор. Значит, там  всегда  веселая толкотня?
Молодая (неожиданно вырвавшись к Диктору). На пятьсот  пятьдесят  два  человека  только  шесть  кранов, поэтому всегда скандал. Есть такие бессовестные...
Диктор. Но все это происходит в самой дружелюбной атмосфере. (Аплодисменты.) А  теперь нам хочет еще сказать кое-что госпожа... забыла ее фамилию.
Рабочая. Ман.
Диктор. Госпожа Ман, вы рады, что опять все колеса вертятся и для всех рук  есть работа?
Рабочая. Конечно.
Диктор. И что каждый в  конце  недели  опять  уносит  домой  конверт  с зарплатой!
Рабочая. Да!
Диктор.  Ведь  так  было  не  всегда?  В  прежние  времена  приходилось жить на подачки.
Рабочая. Восемнадцать марок пятьдесят. Никаких вычетов.
Диктор. Замечательно  сказано!  Из такой суммы много не вычтешь!
Рабочая. Ну, теперь как раз есть…
Все актеры. Из чего вычитать…
Гул среди рабочих.
Диктор. Да, в Третьей империи нет  колеса, которое - снова не вертелось бы!
Штурмовики выходят на авансцену, спиной к залу, держат цепь, рабочие сзади.
Штурмовики. Которое снова не вертелось бы!
Диктор. Нет руки, которая оставалась бы праздной  в Германии Адольфа Гитлера.
Штурмовики. В Германии Адольфа Гитлера.
Диктор. В радостном сотрудничестве  приступили  наши  соотечественники  к возрождению нашей дорогой, нашей славной, нашей могучей Родины!

Рабочие пытаются прорваться через оцепление. Пропаганда, вскакивает на стул.  Старая рабочая сзади 2 раза говорит «Хватит!», все разворачиваются к ней.  Пропаганда дает отмашку. Пулеметная очередь, Диктор и Штурмовики стоят вдоль задника, остальные персонажи лежат на сцене, Крестьянин и Крестьянка уходят за задник.

ПРОПАГАНДА
Крестьянин дорогою длинной
Шагает с кислой миной:
Ни гроша с поставки зерна,
А молоко для свинки
Ищи на черном рынке! –
И зол он, как сам сатана.

Встают 1 и 2 Ребенок, Крестьянин и Крестьянка выходят из-за задника.  Идут вперед к свету из гримерки.

Крестьянин. Я не хотел  втягивать  вас  в  это  дело,  но,  раз  уж  вы пронюхали, держите язык за зубами.  Не  то  засадят  меня  в  концлагерь на веки вечные. Плохого мы ничего не  делаем.  Мы  только  кормим голодную скотину. 
1 Ребенок. Свинья, когда голодная, так визжит…
Крестьянин. Верно. А я не  могу  слушать,  как  на  моем дворе  свинья  визжит  с  голоду.  А  кормить  ее  мне  не   позволяют.
Крестьянка. Из государственных соображений.
Крестьянин. Но я все равно ее кормлю, и буду кормить. Ежели ее не кормить, она сдохнет. Тогда мне убыток, и никто мне его не покроет.
Крестьянка. И я так говорю. Наше зерно - это наше зерно. И  нечего  нам указывать.
2 Ребенок. Господин пастор тоже говорит: "И сохрани  стадо твое".
Охранники. Сохрани стадо твое!
Крестьянка. Стало быть, он указал, что мы можем свой скот кормить за милую душу.  Не  мы  ведь выдумали ихний четырехлетний план, нас об этом не спрашивали.
1 ребенок. А в школе говорят, что это важный план!
Охранники. Это важный план!
2 ребенок. Гитлер сказал «В течение четырёх лет безработица должна быть ликвидирована!»
Охранники. Безработица должна быть ликвидирована!
Крестьянин. Я вам покажу – «в школе»! Ишь ты, свое зерно им отдай, а корм для скота купи, да по какой цене! А они пушки будут покупать. Придумали!
Крестьянка. Так вот: ты, Тони, стань у забора, а ты,  Марта,  выбеги  на двор. Как кого увидите, прибегите сказать.
Крестьянин переставляет стул в гримерку.
Крестьянин.  Ну  лопай,  животина,  лопай! 
Крестьянка. Коли скотина голодает, разве это государство?
Семья стоит в углу на авансцене. Актеры выстраиваются за их спиной. Впереди – пропаганда, Диктор передает ей красный платок. Старуха и Невестка уходят за кулисы.

Все актеры. Это государство!

Крестьянин закрывает собой Крестьянку и детей, они уходят в гримерку, Пропаганда подходит к Крестьянину и смотрит на него.
 
ПРОПАГАНДА
В патриотизме рьяном,
С флагом и барабаном
Сборщики ломятся в дом.
И, выклянчив в нищем жилище
Тряпье и остатки пищи,
Их дарят соседям потом.

Перестановка декораций, стулья переставляют Муж, Сын, Мать, Девочка, Жена выносит из гримерки ящик. Выходят Старуха и невестка выходят. Все актеры стоят вдоль задника.

ПРОПАГАНДА
Палач в шутовском одеянье
Швыряет им подаянье,
Но проку от этого нет!
И дрянь, что им в горло вперли,
У них застревает в горле,
Как и гитлеровский привет.

Актеры уходят в гримерку, оценивая ящик с зимней помощью,  последняя идет пропаганда, накрывает ящик красным платком.

1 штурмовик. Вот, мамаша, это вам посылает фюрер.
2 штурмовик. Теперь вы не скажете, что он не заботится о вас.
Старуха. Спасибо, большое вам  спасибо.  Гляди,  Эрна,  -  картошка.  И шерстяная кофта. И яблоки!
1 штурмовик. И письмо от фюрера,  а  в  нем  еще  кое-что.  Ну-ка, вскройте.
Старуха. Двадцать пять марок! Что ты на это скажешь, Эрна?
2 штурмовик. Это вам Зимняя помощь!
Старуха. Угоститесь яблочком, молодой человек. И вы тоже.  Вы  ведь  ее тащили и по лестнице взбирались. Другого-то у меня ничего нет.  И сама я тоже угощусь.  Да  возьми,  же,  Эрна,  не стой как пень. Сама теперь видишь - твой муж зря говорит.
1 штурмовик. А что он говорит?
Невестка. Ничего он не говорит. Старуха мелет вздор.
Старуха. Да нет же, он только так болтает. Не  подумайте,  чтобы  очень дурное. Все кругом это говорят. Цены,  мол,  что-то  вскочили  за  последнее время. И правда, она  подсчитала  по  расходной книге, на еду у нее в нынешний год уходит на сто двадцать три марки  больше, чем в прошлый. Правда, Эрна? Да я знаю, это потому, что деньги нужны на  вооружение. Что вы? Что я такого сказала?
1 штурмовик. Где у вас хранится расходная книга?
2 штурмовик. Вы всем ее показываете?
Невестка. Она у меня дома, и никому я ее не показываю.
Старуха. Разве плохо, что она ведет расходную книгу?
1 штурмовик. А что она распространяет гнусную клевету, это хорошо, да?
2 штурмовик. И что-то она не очень громко крикнула "хайль Гитлер", когда мы вошли. Как по-твоему?
Старуха. Но ведь она все-таки крикнула "хайль Гитлер".  А  я  и  сейчас повторю: "Хайль Гитлер!"
1 штурмовик. Куда  мы  с  тобой  угодили,  Альберт? 
2 штурмовик. Ведь  это  же настоящее логово заговорщиков.
1 штурмовик. Придется  нам  самим  заглянуть  в  расходную книгу. Сейчас же ведите нас к себе домой.
Старуха. Да ведь она на третьем месяце! Как же это можно!  Ведь  вы  же сами и посылку принесли и яблоками  угощались. И  Эрна-то кричала:  "Хайль Гитлер!" Хайль  Гитлер!  Хайль Гитлер! (1 Штурмовик уводит дочь. 2 толкает Старуху).  Хайль Гитлер!

Старуха одна на авансцене. Пропаганда выходит из-за задника, забирает ящик, дразня Старуху, несет его в гримерку, отдает Старухе, та уходит. Пропаганда встает на стулья.

ПРОПАГАНДА
Мальчишек придурковатых
Учат: умри за богатых!..
Отдайте им жизнь свою!..
Наставники злы, словно черти,
Подростки больше, чем смерти,
Боятся струсить в бою.

Выход детей, они переставляют стулья вниз как «ежи», 2 ребенку стула не хватает, его отгоняют. Пропаганда уходит, наблюдая за детьми. Красный платок на рукаве Шарфюрера (за кулисами).

2 РЕБЕНОК: - Видите, у него до сих пор нет.
3 РЕБЕНОК: - Мать ему не покупает.
ДОЧКА: - Что ж, она не знает, как ему за это всыплют?
СЫН: - А если у нее купилок нет?
КРЕСТЬЯНКА: - Длинный и без того к нему придирается.
СЫН: - Смотри, опять зубрит призыв.
ДОЧКА: - Битый  месяц  зубрит,  а  там  и  всего-то   два четверостишия.
2 РЕБЕНОК: - Да он давно уже выучил.
3 РЕБЕНОК: - А запинается потому, что боится.
ДОЧКА: - Каждый раз со смеху умрешь, правда?
СЫН: - Да уж, потеха. (Пугает) Заучил, Пширер?

Пширер пересаживается, продолжает учить.

КРЕСТЬЯНКА: -  Длинный  жучит  его  только  за  то,  что  у   него противогаза нет.
СЫН: - А он говорит - за то, что он с ним,  с  Длинным,  в кино не пошел.
ДОЧКА: - Слышала я это. А вы верите?
2 РЕБЕНОК: - Очень может быть.  Я  бы  тоже  не  пошла  в  кино с Длинным.
3 РЕБЕНОК: - Ко мне он не смеет сунуться. Мой предок задаст ему жару.
ДОЧКА: - Тише - Длинный!
ШАРФЮРЕР: - По порядку номеров рассчитайсь!

Расчет, нечетные  номера делают шаг вперед.

Противогазы надеть!
Ребята надевают повязки.
Начнем с  призыва.  Кто  нам  его  прочтет наизусть?
Оглядывается, затем вдруг.
Пширер! У тебя это так хорошо получается.

Пширер выходит и становится впереди.

Заучил, умная голова?
ПШИРЕР: - Так точно, господин шарфюрер!
ШАРФЮРЕР: - Выкладывай! Первая строфа!

ПШИРЕР
Должен ты теперь учиться,
Смерть встречать бесстрашно впредь.
Тот, кто смерти не боится,
Может гордо умереть.

ШАРФЮРЕР: - Смотри не напусти в штаны! Дальше! Вторая строфа!
ПШИРЕР: - Бей, стреляй, круши с размаху,
Это всех...
Запинается, повторяет последние слова.

ШАРФЮРЕР. Опять недоучил!
ПШИРЕР: - Так точно, господин шарфюрер!
ШАРФЮРЕР. Верно, дома ты чему-то другому учишься? Дальше!

Выходят взрослые, встают сзади. Начинают читать, дети присоединяются со 2 строфы.

Бей, стреляй, круши с размаху,
Это всех побед залог.
Все отдай, умри без страха,
Чтоб ты смелым зваться мог!

Музыка, дети «ломают» Пширера.

ШАРФЮРЕР. Подумаешь, что тут трудного!

Конец музыки, все стоят, замерев, Пширер и Шарфюрер на авансцене. Пропаганда выходит, отвязывает у Шарфюрера с рукава красный платок. Обходит ряды людей.

ПРОПАГАНДА
Идут избиратели сбором
На стопроцентный кворум
Голосовать за кнут.
На них - ни кожи, ни рожи,
У них - ни жратвы, ни одежи,
Но Гитлера изберут!

Пропаганда садится на красный платок на авансцене, наблюдать за происходящим. Сцена оживает, выстраивается очередь.

МУЖЧИНА. Наверно, и сегодня масла не будет.
1 ЖЕНЩИНА. Вот беда! А мне и нужно-то на грош. Не  раскупишься  на то, что мой зарабатывает.
ЮНОША. Хватит вам брюзжать. Германии нужны пушки, а  не  масло.  И  это вернее верного. Он же ясно сказал.
1 ЖЕНЩИНА. Правильно.
ЮНОША. Разве масло  помогло  бы  нам  занять  Рейнскую  область?  Когда заняли, то все были довольны, а  пойти  на  какую-нибудь  жертву  никому  не хочется.
НЕВЕСТКА. Спокойней, молодой человек. Все мы идем на жертвы.
ЮНОША. Знаем мы вас. Дрожите за каждый пфенниг, когда  фюреру для  его великих задач нужна, так  сказать,  поддержка.  На Зимнюю  помощь  жертвуют всякое тряпье. Фабрикант из одиннадцатого дома пожертвовал пару дырявых сапог!
МУЖЧИНА. До чего люди неосторожны!

Из молочной выходит Хозяйка молочной.

ХОЗЯЙКА МОЛОЧНОЙ. Сейчас откроем. Слышали, вчера вечером они увели молодого Летнера?
ГОРНИЧНАЯ. Мясника?
ХОЗЯЙКА МОЛОЧНОЙ. Да, сына.
ЮНОША. Но он же штурмовик?
ХОЗЯЙКА МОЛОЧНОЙ. Ну и что? Старик с двадцать девятого года  в  партии. Вчера его не было, он поехал за товаром, а то бы они и его арестовали.
1 ЖЕНЩИНА. В чем же их обвиняют?
ХОЗЯЙКА МОЛОЧНОЙ. Последнее время у него совсем  не  было товара. И  вот,  говорят,  он  купил  на черном рынке. Чуть ли не у евреев.
ЮНОША. И, по-вашему, его не за что было взять?
ХОЗЯЙКА МОЛОЧНОЙ. Он был один из самых усердных.
СТАРУХА. Ведь это он  донес  на старика Цейслера из семнадцатого дома. 
ЖЕНА. И на семейство Франк.
ХОЗЯЙКА МОЛОЧНОЙ. Он старый боец.
МУЖЧИНА. До чего люди неосторожны!
ОТЕЦ. Должно быть, они сегодня не откроют лавку.
ХОЗЯЙКА МОЛОЧНОЙ. Оно и лучше.  Уж  если  полиция  куда  заглянет,  всегда что-нибудь да найдет. 
ДОЧКА. Молодой Летнер был очень славный юноша.
ХОЗЯЙКА МОЛОЧНОЙ. Да.
1 РЕБЕНОК. Вот старик - тот бешеный.
ОТЕЦ. Он ведь чуть  не  силой загнал сына в штурмовики.
СТАРУХА. А сыну бы только с девушкой погулять.
ЮНОША. Что значит - бешеный?
НЕВЕСТКА. Он так любит Фюрера, так верит в его идеи!
МУЖЧИНА. Они все-таки открывают лавку.
1 ЖЕНЩИНА. Жить-то им надо.

Из  мясной  лавки  выходит  женщина,  Жена Мясника, обращается к Хозяйке Молочной.

ЖЕНА МЯСНИКА. Доброе утро, фрау Шлихтер. Вы не  видели  моего  мужа? Ему давно пора бы уже быть с товаром.

Хозяйка Молочной не отвечает. Все молча смотрят на жену мясника. Она поняла, в чем дело, и быстро проходит сквозь очередь.

ХОЗЯЙКА МОЛОЧНОЙ. Делает вид, что ничего не случилось. А ведь  что  там было позавчера! Старик бушевал так, что на всю площадь было слышно.
КРЕСТЬЯНИН. Мы ничего не слышала об этом, фрау Шлихтер.
ХОЗЯЙКА МОЛОЧНОЙ. Да что  вы?  Он  же  отказался  выставить  в  витрине искусственные окорока, которые они ему принесли.
2 РЕБЕНОК. Он начал рычать!
МАТЬ. Он начал рычать, что ему нечего продавать, и он не станет вывешивать никакой бутафории.
ХОЗЯЙКА МОЛОЧНОЙ. И  еще такое,  что  и  повторить-то нельзя.
МУЖЧИНА. До чего люди неосторожны!

Пропаганда резко встает, подходит к углу мясника, выставляет вперед руку с красным платком.

СТАРУХА. Тихо! Тихо….
ЮНОША. Глядите!
1 ЖЕНЩИНА. У них в витрине все-таки что-то есть!
ХОЗЯЙКА МОЛОЧНОЙ. Это же старик Летнер!
КРЕСТЬЯНИН. И в пальто!
НЕВЕСТКА. Но на чем он стоит? (Все идут чуть ближе к витрине, сзади выходит Жена Мясника.) Господи!..
ЖЕНА МЯСНИКА (проходя вперед). Он, он…

Пропаганда держит платок, который пытается взять Жена Мясника. Толпа начинает говорить с нарастающей неприязнью.

ДОЧКА. Он повесился в витрине!
МУЖЧИНА. У него на шее какой-то плакат.
1 ЖЕНЩИНА. На нем что-то написано.
ОТЕЦ. На нем написано…

ПРОПАГАНДА: - Я голосовал за Гитлера!
Все актеры создают открытый к залу полукруг, в котором начинает метаться Пропаганда. Берутся за руки. Круг замыкается на авансцене, Пропаганда пропадает.
Финальные слова говорятся в зал, актеры оборачиваются по одному.
ЖЕНА. Дорогой друг! Завтра меня не станет.
МУЖ. Я пишу тебе напоследок, чтобы сказать, что убеждения мои  не  изменились.
ОТЕЦ. Не подавал я и прошения о помиловании, потому что не знаю за  собой  никакой вины.
МАТЬ. Я только служил своему  народу. 
СТАРУХА. Задача  наша  очень  трудна.
НЕВЕСТКА. Но  нет  в  мире  выше  задачи, чем освобождение человечества от угнетателей. 
МАМА ДЕВОЧКИ. Жить стоит только ради этого.
ДОЧКА. Если у  нас  не  будет  этой  цели,  все человечество одичает.
1 ЖЕНЩИНА. Ты еще молод, но не мешает тебе всегда помнить, на  чьей ты стороне.
СЫН. Будь верен своему народу, которому сейчас нелегко.
КРЕСТЬЯНИН. Оказывается, не так уж нас мало.
ГОРНИЧНАЯ. Что же мы можем сказать еще?
ЖЕНА. Всего одно слово…
ВСЕ АКТЕРЫ. Нет!

Все актеры разворачиваются, уходят в центр к заднику. Поклоны  как история каждой семьи.
Муж и Жена;
Отец, Мать, Сын;
Мать Девочки и Девочка;
Старуха, Невестка, Горничная;
Крестьянин, Крестьянка, Дети
Горничная, 3 Ребенок, массовка